Где проходит граница между общественным интересом и вторжением в частную трагедию? Можно ли публиковать фото и имена пострадавших? Эти и многие другие вопросы обсудили медиaэксперты из стран Центральной Азии на вебинаре «Как говорить о насилии и суицидах, не причиняя вреда».
«Новый репортёр» записал главные тезисы выступления.
Казахстан
Диана Окремова, директор Правового медиа центра из Астаны рассказала о ситуации в Казахстане — единственной стране региона, которая в 2024 году включила в закон о масс-медиа отдельную статью с требованиями к освещению самоубийств. Она пояснила, что в законодательстве используется именно термин «самоубийство», а не «суицид». Статья 11 запрещает распространять информацию, которая может побудить людей к совершению самоубийства.
Несмотря на отдельную норму закона, местные медиа допускают ошибки в освещении этих тем. Окремова перечисляет основные проблемы:
- Сенсационные заголовки: “волна ужаса”, “эпидемия суицидов”, вынос трагедии на первые полосы как эмоциональной бомбы.
- Романтизация и героизация. Когда пишут: “они спрыгнули с крыши, как Ромео и Джульетта”, вместо того чтобы ясно показать трагичность и недопустимость произошедшего. В результате у подростков может формироваться искажённое восприятие — если общество проявляет сочувствие и называет их героями, возникает вопрос: почему мы не можем стать такими же?
- Описание события в качестве причины. Например, в Алматы был случай, когда школьник выбросился с 11 этажа, а в заголовке прозвучало: “после беседы с психологом”. Беседа могла быть обстоятельством, но не главной причиной. Однако у аудитории создаётся впечатление, что виноват психолог.
«Ещё одна распространённая ошибка — избыточные личные подробности и демонстрация способа совершения суицида. Раньше, например, публиковали фотографии (стоковые), на которых ребёнок стоит на крыше и смотрит вниз. Такие изображения недопустимы», — поясняет Окремова.
Экспертка также напомнила о так называемом эффекте Вертера — явлении, при котором подростки могут повторять способы суицидов, которые они увидели в медиа. Название происходит от романа Иоганна Вольфганга Гёте «Страдания юного Вертера», после публикации которого, по данным исследователей, в Европе участились подобные случаи.
Подтверждения этому наблюдались и в современное время. Например, во время показа одного из сериалов в США, где в первых сценах подросток бросался под поезд метро, в стране зафиксировали рост суицидов среди подростков именно таким способом.
Специалисты объясняют это особенностями подростковой психики. Во многих случаях такие действия носят демонстративный характер: подросток может стремиться привлечь внимание к своей проблеме, а не всегда осознаёт последствия. При этом подобные истории часто вызывают сочувствие и жалость со стороны общества, что может создавать у подростков ощущение внимания и признания. Журналисты, которые освещают эти темы, должны помнить об этом.
Узбекистан
О том, как освещают сложные темы в Узбекистане, рассказала Лола Исламова, соучредительница Центра развития современной журналистики из Ташкента.
«Ещё 10–12 лет назад против моих коллег, которые занимались исследованиями в сфере освещения насилия и гендерных вопросов, было возбуждено уголовное дело. Сегодня ситуация кардинально изменилась: об этих темах говорят открыто. Более того, противодействие насилию получает поддержку на самом высоком уровне и это существенно помогает и во многом защищает тех, кто работает с этой повесткой», — начала своё выступление Исламова.
Спикер подчеркнула, что, несмотря на позитивные изменения, несовершенства в медиа Узбекистана всё ещё сохраняются. При освещении этих сложных тем журналисты работают не только с фактами, но прежде всего с человеческими историями, а это всегда особенно сложно. По мнению Исламовой, журналисты передают не только информацию, но также формируют отношение аудитории к происходящему.
«Журналистам важно понимать степень своей ответственности. Люди, пережившие насилие, могут столкнуться с повторной травматизацией — во второй и даже в третий раз — если о них публично говорят некорректно. Например, когда в тексте чрезмерно акцентируют внимание на поведении пострадавшей: как она была одета, как себя вела», — поясняет экспертка.
Что касается законодательной базы, в законе Узбекистана о средствах массовой информации предусмотрен запрет на пропаганду насилия, действует закон о персональных данных — он защищает информацию, по которой можно идентифицировать человека. Есть закон о защите детей от информации, наносящей вред их здоровью и развитию. Кроме того, принят закон «О защите женщин от притеснения и насилия».
Исламова говорит, что очень часто правоохранительные органы сами публикуют снимки, которые вызывают вопросы, иногда по этим снимкам можно установить пострадавших. Журналисты обычно закрывают лица на фото, но иногда они всё-таки появляются в медиа. Например, в Сети часто появляются видео о том, как бьют детей.
«С одной стороны, это отвратительно и публиковать такие видео не нужно, но с другой — именно их публикация приводит к общественному резонансу и влияет на тех, кто принимает решения», — рассказывает Исламова.
Она советует перед публикацией противоречивого контента задавать себе следующие вопросы:
- Что изменится после публикации?
- Зачем это публиковать?
- Публикуя фотографии пострадавших, что это даст обществу?
- Кому от этого может стать хуже?
- Можно ли рассказать об этом без деталей, позволяющих идентифицировать пострадавших?
- Соблюдается ли в данном случае принцип «не навреди»?
Исламова говорит, что как редактор она категорически рекомендовала бы избегать в материалах подробного описания метода насилия или суицида, в том числе фото и видео с места происшествия, предсмертные записки. При описании суицида необходимо использовать нейтральный язык, отказаться от оценочных суждений, ограничиться только фактами и не выносить их в баннеры на сайте или на первую полосу печатных изданий. Фокус должен смещаться на ответственность преступника и системный контекст проблемы.
Кыргызстан
Махинур Ниязова, исследовательница гендерно-чувствительной журналистики из Бишкека провела независимое исследование о том, как освещают медиа в Кыргызстане темы, связанные с насилием.
«Журналисты почему-то боятся называть насильника насильником, а преступление — преступлением. Всё время пытаются что-то завуалировать, ищут оправдания тем, кто совершает преступление. Поэтому и появляются заголовки с уточнениями о том, что преступлению якобы предшествовали какие-то события, были какие-то причины. Но для насилия нет причин, которые могли бы оправдать избиение, убийство или изнасилование», — говорит она.
Ниязова отмечает, что одной из распространённых проблем в редакционной практике является то, что журналисты часто дают советы пострадавшим от насилия, например, женщинам. Как им защищаться и что делать, чтобы избежать насилия? При этом практически не встречаются материалы с рекомендациями для мужчин о том, как не совершать насилие в отношении женщин и детей.
Она также указывает на смещение фокуса в таком контенте: внимание концентрируется на пострадавших, тогда как фигура насильника уходит на второй план. В качестве примера она приводит заголовки в духе «На конечной остановке надругались над девочкой», где действие описывается без указания субъекта — не называется преступник, не говорится прямо о насильнике. По её наблюдению, в медиа преобладают формулировки вроде «совершено насилие» или «изнасиловали женщину», тогда как прямое указание на то, что конкретный мужчина совершил преступление, встречается редко.
Кроме того, она обращает внимание на ещё одну проблему — женщину часто не воспринимают как самостоятельную личность, а описывают через её социальные роли: как мать, жену, сестру или дочь.
«Если мужчины говорят о роли женщины, это обычно сводится к тому, чем она полезна. Она родила детей. Даже в случаях насилия часто пишут: убили, например, мать троих детей. То есть акцент делают не на женщине как на самостоятельной личности, а на том, что она была как-то полезна, что она могла рожать детей. Или упоминают её профессию, либо вообще пишут, что она чья-то жена», — объясняет Ниязова.
В медиа Кыргызстана до сих пор используются и слова с негативной коннотацией — например, «сожительница». Формально это нейтральное обозначение, однако в региональном контексте оно нередко воспринимается как стигматизирующее по отношению к женщине, которая живёт с мужчиной без брака.
Ещё одной проблемой Ниязова называет отсутствие контекста и предыстории в материалах. В новостях часто сообщается, что женщина «забрала заявление» или «простила мужа», однако не объясняется, в каких обстоятельствах это произошло. Кроме того, спикер также указывает на отсутствие баланса мнений. Нередко новости строятся исключительно на материалах суда, где звучит преимущественно позиция обвиняемого, особенно если пострадавшая убита. Журналисты часто просто переписывают судебные формулировки, не представляя альтернативную точку зрения. Также в публикациях почти отсутствуют комментарии гендерных экспертов, которые могли бы дать профессиональную оценку ситуации. По мнению Ниязовой, журналисты часто интерпретируют события, исходя из собственного бэкграунда и укоренившихся стереотипов, вместо того чтобы привлекать специалистов. И также, как в Казахстане и Узбекистане, в материалах о насилии практически не указываются контакты служб помощи.
Таджикистан
В Таджикистане проблемы, которые возникают при освещении насилия и суицидов, такие же как и в других странах региона. Лилия Гайсина, журналистка, гендерная экспертка говорит, что в стране уже много лет происходят филициды-суициды – когда женщина сначала убивает своих детей, а затем совершает суицид. Как правило такие события становятся главными событиями в медиаповестке и обрастают большим количеством комментариев.
«Медиа должны удовлетворять спрос аудитории и они стараются сделать как можно больше материалов о таких трагедиях. Однако, очень часто в контенте на эту тему допускаются серьёзные этические ошибки», — говорит она.
Гайсина привела в пример трагическую историю, которая произошла летом 2025 года в одном из регионов Таджикистана: 27-летняя женщина убила четверых детей, и хотела совершить суицид, но осталась жива.
«Эксперты говорят: первое правило освещения суицидов — не превращать свой текст в инструкцию. А значит, не давать никаких деталей. Почему это важно? Потому что любые подробности о способе, месте, последовательности действий или как именно это произошло повышают риск подражания у части уязвимой аудитории. Такие тексты создают ощущение доступности. Однако, очень часто журналисты нарушают это правило. Например, описывая преступление, которое совершила та самая 27-летняя женщина, журналисты очень подробно рассказывали о том, как именно она это совершила», — рассказывает экспертка.
Кроме того, Гайсина советует при описании суицидов не сводить всё к одной причине.
«Указывать одну причину — почти всегда неверно и опасно: потому что упрощает картину. Но что мы видим в медиа Таджикистана? Адвокат женщины, который несколько раз беседовал со своей подзащитной, сказал журналистам, что «причиной ее поступка стала обычная ревность». Позднее журналисты со ссылкой на этого адвоката, передали якобы слова этой женщины и даже поставили их в кавычки, как прямую речь. В этой цитате она подтвердила, что пошла на преступление из-за ревности», — продолжает Гайсина.
Следующим правилом освещения таких сложных тем, экспертка называет отказ от желания переложить всю вину на пострадавших.
«Необходимо избегать лексики, которая оправдывает насилие (“сама спровоцировала”, “семейная ссора”). Такой приём искажает реальные причины произошедшего: вместо системных факторов внимание смещается на поведение отдельного человека. В материалах о суициде это особенно опасно, потому что такая подача может привести уязвимую аудиторию к мысли о безысходности ситуации», — объясняет она.
При этом, таджикские журналисты, описывая трагедию, со ссылкой на интервью мужа этой женщины, утверждали, что у неё было психическое расстройство, а её родной брат в прошлом также совершил суицид. При этом, никакими другими данными это утверждение не было подкреплено.
«Также необходимо обеспечивать конфиденциальность пострадавшим, чтобы не стигматизировать семью. Но, освещая эту трагедию, увы, медиа Таджикистана не только указывали имя женщины, но и выставляли ее фото, называли район, где она жила и сообщали другие подробности, по которым легко определить всю семью», — говорит Гайсина.
По её словам, медиа, которые допускают перечисленные ошибки, иногда производят и контент в полном соответствии с этическими нормами и гендерно-чувствительной журналистикой.
«На мой взгляд, такой парадокс возникает потому что в медиа нет собственной редакционной политики, не прописаны правила. А если и есть, то они не применяются и всё зависит только от компетенций журналиста и редактора», — заключает она.
Этот вебинар состоялся в рамках регионального проекта «Повышение устойчивости аудитории через достоверные истории (CARAVAN)», финансируемого Европейским Союзом и реализуемого Internews.